Декабрь сорок первого года был люто холодным и к утру избу выстудило
до инея на стенах. Ольга проснулась затемно и стала затоплять русскую
печь. Дрова заканчивались, надо будет опять занимать у соседей... На
печи спали старшие дети - десятилетняя Катя, восьмилетняя Лена и
полуторагодовалый Володя. Ольга старалась не греметь заслонкой -
проснутся - есть запросят... Затопив, она села на лавку. Надо идти за
водой к обледеневшему колодцу, а вчерашние роды отняли последние силы.
Новорожденный мальчик закряхтел в люльке - наверное, обмочился. Надо
перепеленывать, надо, надо,всё надо... А рука только одна - вторую
потеряла на льномялке в тридцать седьмом. Была стахановкой, должна
была ехать в Москву, где сам Сталин жал бы ее руку. Но вот - отняли
правую по самое плечо, так и мается теперь, да уж обвыклась. И муж на
фронте. И корову прирезали еще осенью. И фашист стоит под Тихвином, в
сорока верстах от деревни. Давеча только пролетали супостаты, бомбили мост. А
тут еще младенец...
Ольга берет новорожденного и через холодные сени несет вниз, в хлев,
где кладет его в ясли. Тусклый утренний свет пробивается через щели в
дверях. Морозный пар изо рта. Стужа под тридцать... Авось простудится,
помрет, никто не узнает, а узнает - не осудят.
Дитя морщится, чихает, и начинает басовито орать. "Господи, прости" -
думает Ольга. "Прибью, чтоб не мучался". Ее взгляд падает на лежащий в
ведре с гвоздями молоток. Нет... Нет, нельзя. Не по божески... Вдруг
муж не вернется... Назову-ка в его честь - Василием.
Ольга, моя бабушка, закутывает маленького Васю - моего будущего отца - в свой платок
и скорей несет в избу - кормить и отогревать.
Война закончилась через три с половиной года.
Я родился через тридцать три года и девять дней.